Книги, статьи, материалы /«СТРАНА ЗОЛОТА» - века, культуры, государства /Основа хозяйства: крестьяне и рабы

Навигация

Бизнес в Уганде Билеты в Африку Отель в Уганде Записки каннибала



БЛИЖАЙШИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО АФРИКЕ и не только (с русскоязычными гидами):


ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ЭФИОПИИ (28.11 - 11.12.2017)
Пустыня Данакиль и племена долины Омо

ВНИМАНИЕ!!! Рядом с Эрта Але недавно родился новый вулкан, и мы его тоже обязательно увидим! Гарантируем незабываемые впечатления вплоть до полного срыва головы)))

НОВОГОДНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ПО УГАНДЕ (с 28.12 - 10.01.2018)
Вся Уганда за 12 дней

ТАНЗАНИЯ НА НОВЫЙ ГОД (с 03.01.2018 - 12.01.2018)
Сафари и отдых на Занзибаре

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО УГАНДЕ, КЕНИИ И ТАНЗАНИИ + ОТДЫХ НА ЗАНЗИБАРЕ (16.01.-02.02.2018)
Путешествие по Восточной Африке

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СЕНЕГАЛУ (08.02 - 20.02.2018)
Приключения и отдых

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО КАМЕРУНУ (23.02 - 09.03.2018)
Африка в миниатюре

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО УГАНДЕ, РУАНДЕ И КОНГО (с 30.03 - 14.04.2018)
В краю вулканов и горных горилл

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО УГАНДЕ, КЕНИИ И ТАНЗАНИИ + ОТДЫХ НА ЗАНЗИБАРЕ на майские(28.04.-15.05.2018)
Уганда - Кения - Танзания - Занзибар

ПУТЕШЕСТВИЕ В МАЛИ (16.05 - 29.05.2018)
Таинственная страна Догонов

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО УГАНДЕ (19.06.-25.06.2018)
Сафари и рафтинг

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ИНДОНЕЗИИ И ПАПУА (05.07 -20.07.2018)
Активное путешествие по островам

КЕНИЯ ( 04.08 - 14.08.2018)
ВЕЛИКАЯ МИГРАЦИЯ животных и при желании отдых на Индийском океане

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО МАДАГАСКАРУ (18.08 -04.09.2018)
Большое путешествие по большому острову

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО КЕНИИ И ТАНЗАНИИ + ОТДЫХ НА ЗАНЗИБАРЕ (06.09.-21.09.2018)
Дикий животный мир Восточной Африки

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО НАМИБИИ, БОТСВАНЕ, ЗАМБИИ и ЗИМБАБВЕ (30.09.-12.10.2018)
Путешествие по странам Южной Африки

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ЮАР (12.10 - 22.10.2018)
Акулы юга Африки

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО УГАНДЕ, РУАНДЕ И КОНГО (с 20.10 - 04.11.2018)
В краю вулканов и горных горилл

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ИРАНУ (23.10 - 31.10.2018)
Древняя цивилизация

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЧАД (10.11 - 24.11.2018)
Забытые сокровища пустыни

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ВЕНЕСУЭЛЕ (С 18.11 2018)
Восхождение на Рорайму


ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ЗАПРОСУ (В любое время) :

СЕВЕРНЫЙ СУДАН
Путешествие по древней Нубии

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ИРАНУ
Древняя цивилизация

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО МЬЯНМЕ
Мистическая страна

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ВЬЕТНАМУ И КАМБОДЖЕ
Краски юго-восточной Азии

Кроме этого мы организуем индивидуальные туры по странам Африки (Ботсвана, Бурунди, Камерун, Кения, Намибия, Руанда, Сенегал, Судан, Танзания, Уганда, Эфиопия, ЮАР). Пишите ntulege@gmail.com или kashigin@yandex.ru

Africa Tur Справочные материалы «СТРАНА ЗОЛОТА» - века, культуры, государства Основа хозяйства: крестьяне и рабы

Основа хозяйства: крестьяне и рабы

Мне уже пришлось мимоходом указывать, что Сонгай существенно отличалось в своей хозяйственной основе от своего непосредственного предшественника Мали, не говоря уже о Гане. Попробуем же определить это отличие более подробно. А заодно — впрочем, может быть, это и есть самое главное? — попробуем взглянуть на историю всех трех политических образований в несколько более широкой перспективе.

С общеисторической точки зрения Гана, Мали и Сонгай были последовательными ступенями становления классового общества и его политической надстройки, т.е. государственности, в Западном Судане. Процесс этот объективный, он возникает и развивается прежде всего в силу внутренних факторов общественной эволюции той или иной человеческой общности. Однако для этого развития совсем не безразлично, при каких внешних условиях, ускоряющих или тормозящих (а то и вовсе останавливающих — бывало и такое), оно протекает. Как правило, торговля в мировой истории ускоряла появление имущественного неравенства — важнейшей предпосылки сложения отношений эксплуатации человека человеком и в конечном счете — раскола некогда единого общества равных на противостоящие друг другу враждебные классы.

Это общая схема. В разных районах земного шара она имела свои особенности. В средневековом Западном Судане — тоже. Дело в том, что спрос на западноафриканские товары со стороны развитых классовых обществ Средиземноморья (а среди этих товаров уже в первой половине I тысячелетия н.э. видное место заняли такие специфические, как золото, а затем и рабы) послужил мощным стимулом к ускорению классо-образования и сложения государственности. Иными словами, интересующий нас вопрос сводится к роли внешнего фактора — транс-сахарской торговли — в становлении и развитии западно-суданских государств.

В науке долгое время, как уже говорилось, преобладал взгляд на всю историю Западного Судана в средние века сквозь призму этой торговли, в первую очередь обмена золота на соль. Но ведь роль золотой торговли не оставалась неизменной на протяжении всего средневековья. Она была едва ли не решающей при формировании административной надстройки в Гане. Она сыграла немаловажную роль в превращении древнего Мандинга в великую державу Кейта, в особенности в глазах ближневосточных и южно-европейских контрагентов этой державы, хотя в Мали заметно выросло в сравнении с Ганой влияние внутриэкономических факторов.

Она сохранила видное место и в Сонгайской державе, однако здесь ни в коем случае не была уже фактором определяющим. Да, транссахарская торговля оставалась первостепенной важности источником пополнения царской казны, и сонгайские государи именно поэтому с упорством, достойным, пожалуй (с нашей точки зрения), лучшего применения, пытались перехватить ускользавший из их рук контроль над торговыми путями. И все же экономической основой царской власти и могущества державы уже сделалось все более расширявшееся собственное сельскохозяйственное производство, построенное на труде многих тысяч зависимых людей. Причем этот процесс затронул не только двор и связанный с ним штат сановников: в создание собственных земледельческих хозяйств все больше стала втягиваться и верхушка придворных, да и не только придворных, факихов. Этото и стало принципиальным отличием Сонгайской державы от ее предшественников.

Итак, в начале этой главы уже была речь об основах хозяйства предков современных сонгаев еще в очень отдаленные времена: возделывании проса и риса на суходольных землях, поливном рисосеянии и рыболовстве. Так было и в течение XV—XVI вв., так остается практически и в наши дни. Говорилось и о том, что при земледелии в долине Нигера даже без полива не было надобности в таких многочисленных по своему составу объединениях людей, каких неизбежно требовала подсечноогневая система обработки земли, господствовавшая в средневековом Мали, в условиях саванны. Что же касается земледелия поливного, то, с одной стороны, оно вообще, а рисоводство в особенности, гораздо более продуктивная форма хозяйства, чем подсека, и дает гораздо большие урожаи. Но, с другой стороны, оно зато и требует намного больше труда, как вообще всякая интенсивная форма хозяйства. И поэтому в сонгайских селениях никогда не бывало излишка рабочих рук.

На протяжении всего XV в. сонгайские цари, от ши Мухаммеда Дао до сонни Али Бера, вели непрерывные войны. До правления аскии алХадж Мухаммеда I военнообязанным считалось, как раньше мы уже говорили, все мужское население. Это, несомненно, должно было очень тяжко отзываться на состоянии земледелия, так же как и всех остальных отраслей хозяйства. Народ сонгай немногочислен —даже сейчас, в конце 80х годов XX в., он насчитывает вместе с родственными ему денди и джерма не больше 2,5 млн. человек, из них собственно сонгаев — лишь около половины. А 500 лет назад эта цифра была намного меньше.

Поэтому, когда аския Мухаммед разделил народ на «войско» и «подданных», обязав последних заниматься крестьянским трудом, он руководствовался прежде всего хозяйственной необходимостью: войны требовали людей, способных сражаться, но людей этих надо было кормить. А для этого требовалось поддерживать на какомто минимальном уровне сельское хозяйство.

Впрочем, можно предполагать, что не только такие соображения побудили основателя второй сонгайской династии осуществить столь капитальную реформу общественной структуры сонгаев. В XV в. войны стали не только традиционным занятием правителей, знати и войска, но и огромным источником доходов для них всех. А отсюда вытекало простое рассуждение: правящей верхушке выгоднее содержать сравнительно немногочисленное профессиональное войско, так сказать, военное сословие, и добавить к нему наемную пехоту из жителей Хомбори, чем созывать ополчение для каждого похода, — выше боевые качества войска и меньше участников и недовольных при разделе добычи.

Последние два обстоятельства были немаловажными: реформа алХадж Мухаммеда закрепляла привилегированное положение социальной верхушки сонгаев, служившей в конном строю, и одновременно отстраняла от военной службы беднейшие, самые беспокойные и потенциально самые «опасные» слои населения Сонгай.

Но даже реформа алХаджа не могла бы обеспечить быстрый подъем разоренного хозяйства Судана. Рабочих рук не хватало. Выход из этого затруднения был один, давно уже известный и довольно широко использовавшийся мандингами — а для сонгаев Мали всегда оставалось образцом. Речь идет о сажании на землю полоняников, захватывавшихся в походах. И с правления аскии алХадж Мухаммеда I начинается стремительное увеличение числа невольничьих поселков по всей территории сонгайских владений, прилегавшей к долине Нигера (а подчас и довольно далеко от этой долины).

«История искателя» в особенности изобилует рассказами о таких поселениях и их жителях. Люди эти могли носить разные названия; иные из таких групп обозначались просто по роду их занятий — «кузнецы», «кожевники», «строители» и т.п. Но очень часто хронисты прилагают к ним, так сказать, родовое обозначение — зинджи.

У названия этого довольно любопытная история. В классической арабской литературе домонгольского периода, т.е. до середины XIII в., слово аззиндж обозначало чернокожих коренных обитателей восточного побережья Африки, население же Африки Западной арабоязычные авторы называли просто «черными» — ассудан. А кроме того, зинджами называли и африканских рабов: в большом количестве вывозили их из Восточной Африки в Южный Ирак и там использовали на самых тяжелых видах оросительных работ. В XVI и XVII вв. это слово в первоначальном его значении применялось уже очень редко. Но зато в лексикон западноафриканских чиновников и хронистов вошло как бы вторичное, уже переосмысленное значение слова аззиндж. И обозначать им могли любую из очень многочисленных неполноправных групп населения Западного Судана вне зависимости от рода занятий, этнической или языковой принадлежности.

Сам первый аския после переворота, приведшего его к власти, захватил у ши Баро 24 «племени» рабов, которые последнему из ши достались как часть наследия его царственных предков. Основатель новой династии, в свою очередь, рассматривал эти «племена» как свое законное достояние

Конечно, арабское слово кабила — «племя», которым обозначены эти люди в «Истории искателя», не слишком подходит к данному случаю. Речь идет скорее о кастах, т.е. об объединениях людей, потомственно «прикрепленных» к какому-то определенному занятию или профессии, и эндогамных, т.е. заключающих браки только в своей среде.

В самом деле, каждая из этих рабских (об условности этого термина речь впереди) групп несла определенные повинности: часть из них должна была поставлять установленное количество зерна с каждой супружеской пары, часть изготовляла оружие для царского войска — это были кузнецы, некоторых использовали в качестве личных слуг аскии и его родни или же как прислугу при царских лошадях.

Повинности могли изменяться во времени. Так, в пору пребывания в собственности малийских правителей с тех, кто обязан был поставлять зерно, брали урожай с сорока локтей обработанной земли. Во времена сонни Али было отдано повеление соединить рабов в «бригады» по сотне человек каждая — такие бригады работали под наблюдением надсмотрщиков с барабанщиками и флейтистами, задававшими ритм труда, а весь урожай шел на прокормление воинов сонни. Когда же эти люди перешли в собственность аскии алХадж Мухаммеда I, он установил для них подать зерном, причем размер ее не мог превысить 30 мер с хозяйства. По сравнению с предыдущим это могло выглядеть как облегчение. Так бы оно и было, если бы одновременно аския не возложил на этих же рабов гораздо более тяжелую дань. «И брал аския Мухаммед некоторых из их детей, обращая их в цену лошадей» , — с эпическим спокойствием поясняет хронист. Безразлично, кому на самом деле принадлежат эти слова — Махмуду Кати, альфе Кати, Ибн алМухтару Гомбеле или даже возможному интерполятору начала XIX в. Кто бы это ни был, он оставался человеком своей эпохи и своего круга, и такие вещи были для него совершенно обыденным явлением.

Но помимо тех рабов, что достались аскии алХадж Мухаммеду, так сказать, по наследству от прежней династии, он и сам в своих походах угонял полоном многие тысячи людей. Когда его войско в 1495 г. завоевало город Дьягу, рассказывает хроника, аския «захватил из нее пятьсот строителей и четыреста увел в Гао, дабы использовать их для себя… вместе со строительными орудиями. Брату же своему, Омару Комдьяго, он пожаловал оставшуюся сотню». Омар в ту пору строил город Тендирму, будущую резиденцию канфари — наместника западной части державы, и опытные строители ему были очень кстати.

При этом, когда захваченных людей перегоняли в назначенные им для жительства местности, им зачастую приходилось проходить не одну сотню километров. Так, возле Тендирмы были поселены моси, угнанные аскией после одного из походов на их страну, а в то же время царские земли, расположенные в затопляемой части Масины, обрабатывали люди, которых захватили в уже упоминавшейся области Галам (Гадьяга), в верхнем течении Сенегала.

Основой политики аскии алХадж Мухаммеда в этом отношении было создание развитой сети невольничьих поселков, принадлежавших короне и размещавшихся по всему пространству Сонгай. Если отметить на карте земледельческие невольничьи поселения, принадлежавшие самому крупному из преемников алХаджа — аскии Дауду (1549—1583), г то они разместятся вдоль всей большой излучины Нигера, включая сюда область озер во внутренней дельте, и протянутся на запад и северозапад до самого Ниоро возле нынешней границы Мали с Мавританией, а вниз по течению — до самой Wобразной излучины реки неподалеку от той точки, где сейчас сходятся границы Нигера, Нигерии и Бенина.

«Во всей земле, подчинявшейся ему… (дальше идет пространное перечисление подвластных Дауду областей. — Л.К.) были у аскии возделанные участки. В отдельные годы к нему из того продовольствия поступало более четырех тысяч сунну. Не было ни одного селения среди поселков, что мы упомянули, в котором бы у аскии не были рабов и фанфа. Под началом некоторых из фанфа возделывали землю до ста из числа рабов, у других же из фанфа — пятьдесят, шестьдесят, сорок и двадцать». Так рассказывает о царских имениях «История искателя». Но главная масса таких невольничьих поселений находилась во внутренней дельте Нигера — рисовой житнице Сонгай, самой плодородной области державы. И это лишний раз показывает прямую связь между рисоводством и использованием рабского труда в сельском хозяйстве.

Широко распространено было обыкновение жаловать рабов в подарок; делалось это как на вывод (если употребить русское выражение крепостной эпохи), так и вместе с селениями, где люди эти жили. И делали это аскии не скупясь. АлХадж Мухаммед пожаловал одному из многочисленных шерифов своего окружения, по одной версии рассказа — 1700, а по другой —2700 рабов за один раз. Уже знакомые нам приближенные факихи первого аскии — его любимец Салих Дьявара и Мухаммед Таль, — если верить Махмуду Кати, получили в 1501 —1502 гг. целых шесть «племен» рабов — по три на каждого. В 1581 г. еще один шериф получил в дар от аскии Дауда сразу три поселка с рабами. Не остался обиженным и альфа Кати, один из создателей «Истории искателя».

Характерно, что на всем протяжении правления династии аскиев государи жаловали в качестве наград и подарков, как правило, людей, реже — людей с землей, т.е. с поселками и полями, которые те обрабатывали, но никогда — землю саму по себе. Это резко отличало «феодализм посонгайски» — назовем его так за отсутствием лучшего обозначения — от феодализма, знакомого нам по Европе (почему именно от феодализма, речь пойдет дальше). Но такое отличие легко объяснить: земли было сколько угодно, и в таких условиях важнее всего были рабочие руки, чтобы эту землю обработать.

Но мало было обратить людей в рабство и посадить их на землю. Нужно было еще и закрепить их в этом состоянии: ведь никому из господ таких невольничьих поселков не хотелось терять рабочие руки. Для этого существовала целая система ограничений, которой подчинялись все без исключения невольники. В основе этой системы лежал запрет людям рабского состояния заключать браки вне своих «племен». Другими словами, все такие объединения зависимых людей были строго эндогамны.

Что это означало на практике? Простонапросто то, что свободный человек не мог жениться или выйти замуж за человека из рабского «племени», не обрекая самого себя совершенно автоматически на утрату свободы. Правда, существовало заметное различие между положением мужчины и положением женщины. Дело в том, что счет родства по линии матери — мы с ним встречались и в Гане, и в Мали — достаточно устойчиво держался и у сонгаев. В отдельных случаях счет родства по отцу уже сам по себе означал принадлежность человека к той или иной группе зависимых. Особенно часто это случалось в кузнечных кастах — так было, например, с теми пятью племенами «оружейников», которых унаследовал после ши Баро аския алХадж Мухаммед I. Свободные же люди предпочитали считать родство по материнской линии, хотя наследование имущества шло уже по отцовской. Особенно — если дело касалось верховной власти.

По всем этим причинам решающее значение имело социальное положение матери или жены. Сонгайские правители обеих династий строго следили за соблюдением соответствующих правил. При этом первенствующую роль играло, конечно, желание обеспечить сохранение за собственником возможно большего числа зависимых людей. Мужчинам из все тех же 24 «племен», унаследованных алХадж Мухаммедом 1, еще в ту пору, когда они были собственностью правителей Мали, было строжайше предписано: жениться на свободных женщинах они могут только в тех случаях, когда внесут большой выкуп семье невесты. «Из опасения, как бы женщина и ее дети не потребовали для себя свободы, и желая, чтобы они со своими детьми оставались в собственности малликоя», — так разъясняет смысл запрета «История искателя».

Другими словами, зависимому разрешалась женитьба на свободной женщине только при условии, что родня этой женщины попросту согласиться продать в рабство ее, а значит, и ее детей. Аския алХадж Мухаммед после консультации с факихами внес изменение в форму запрета. По установленному им порядку, при отцесвободном и материнесвободной ребенок безоговорочно признавался несвободным; а при несвободном отце и свободной матери он считался рабом только в том случае, если оставался в семье отца и продолжал заниматься тем же, чем занимался отец. Уйдя в семью матери, он получал свободу. Легко заметить, что, несколько изменив правило в пользу хозяина раба, аския всетаки вынужден был сохранить его основной смысл: социальное положение человека определено социальным статусом его матери. Мусульманской правовой теории пришлось и здесь отступить перед древним обычаем.

«История искателя» включает довольно любопытный рассказ, в котором очень хорошо видно отношение и самого алХаджа, и его преемников к соблюдению таких запретов. В местности Анганда, к востоку от озера Дебо, рассказывает хронист, некогда обитало смешанное население, состоявшее из свободных сонгаев, зинджей и дьямкириа (так называлась одна из ремесленных каст). Сонни Али завоевал Анганду,

сонгаев перебил, а части зинджей и кузнецов дьямкириа сохранил жизнь. Когда воцарился аския Мухаммед I, уцелевшие мужчины этой местности обратились к нему с покорнейшей просьбой: дать им жен. Аския просьбу выполнил, но довольно своеобразно. В жены жители Анганды получили женщин, тоже принадлежавших к зинджам, а кроме того, новобрачным было предписано сохранять эндогамию внутри каждой пары.

Что в этой истории интересно? Вопервых, то, что аския дал соизволение на смешение людей, принадлежавших к разным зависимым группам только при условии, что сохранится их зависимое состояние. А вовторых, создавая новые неполноправные группы, он сразу же постарался их сделать еще более замкнутыми.

Но на этом дело не кончилось. Очень много лет спустя, когда аскии алХадж Мухаммеда I давно уже не было в живых, к его внуку, аскии Исхаку II, явились трое мужчин, прося аскию принять их под свою высокую руку. Исхак поначалу обошелся с просителями милостиво, но когда узнал, что все трое родом из Анганды, то не только возвратил владетелю этой местности зависимых — кузнеца и зинджа, — но и объявил собственностью того и третьего просителя. А он был свободный сонгай, имевший неосторожность взять в жены женщину из Анганды. И при этом в обоснование своего решения Исхак сослался именно на давний указ алХаджа I.

Большое число невольничьих сельскохозяйственных поселений сильно расширило экономическую базу центральной власти. Обилие продовольствия на западносуданских рынках, которое поразило Льва Африканского, во многом как раз этим и объяснялось. Ведь помимо посаженных на землю рабов в Сонгайской державе существовало и свободное крестьянство. И невольники, сидевшие на земле, должны были заметно облегчать его положение. Их эксплуатировали гораздо сильнее, чем в Мали; и свободные благодаря усилению эксплуатации зависимых имели возможность сохранять большую долю плодов своего труда, которую иначе постаралась бы у них отобрать и уж, во всяком случае, основательно ограничить «своя» же сонгайская знать. Впрочем, мы уже имели возможность убедиться в том, что Льва Африканского отличала помимо всего прочего и незаурядная трезвость взгляда. Именно такой трезвый взгляд и обусловил не лишенную иронии оценку молодым марокканским «интеллектуалом» того, как жило большинство населения «Гаго и его королевства»: царская казна явно обходилась с этими людьми без чрезмерной снисходительности. Так что и облегчение оказывалась, вероятно, довольно относительным.

Конечно, непрерывное усиление сонгайской аристократии по необходимости должно было сопровождаться и столь же непрерывным (хотя вовсе не обязательно синхронным) ухудшением положения свободных земледельцевсонгаев даже при том, что сохранение большой семьи могло и замедлять этот процесс. Не исключено, что какаято часть аристократии уже в XVI в. использовала на своих землях труд свободных сонгаев наряду с невольничьим. Свободное трудовое население, так же как и в Мали, постепенно попадало в зависимое состояние, когда отличие его от невольников становилось почти исключительно правовым (но также, что очень немаловажно, и идеологическим, отражавшимся в общественном сознании), тогда как экономическая разница малопомалу переставала чувствоваться. Везде и повсюду в истории сложение общественного класса крупных собственников неизменно сопровождалось другим явлением: постепенно рождался и противоположный класс — зависимое крестьянство. Причем в его общей массе поначалу совсем разных, по выражению одного исследователя, «категорий свободы, полусвободы и несвободы» понемногу пропадала разница между бывшим рабом и бывшим свободным. С разных сторон и тот и другой приходили к одному и тому же по своей социальной сущности зависимому состоянию. Об этом нам уже пришлось говорить в главе, посвященной Мали; а в Сонгай развитие на протяжении времени расцвета державы шло в том же направлении. Только в первый период после прихода к власти второй сонгайской династии, в конце XV — начале XVI в. в этом непрерывном процессе на некоторое время усилилась его рабская «составляющая».

И все же, даже если учесть усиленное использование подневольного труда, положение тех, кого мы на всем протяжении этой главы называем рабами, очень сильно отличалось от того, что мы привыкли видеть в классических, если можно так сказать, странах рабовладения — Древней Греции и Древнем Риме. В сущности, так же как и в Мали, рабы в Сонгайской державе скорее были полурабамиполукрепостными. Они сохраняли какоето собственное хозяйство. Настоящая барщина (единственную попытку ее ввести предпринял, как мы видели, сонни Али) просуществовала очень недолго: просто не под силу было царской администрации обеспечить тот жесткий полицейский контроль, который один только и может сделать успешной такую форму применения труда зависимых.

Но коечто и отличало полурабовполукрепостных времен аскиев от их малийских предшественников — прежде всего то, что они были ближе к крепостному, нежели к рабскому состоянию. Но зато в Сонгайской державе не существовало тех довольно широких рамок, в которых мог изменяться во времени социальный статус раба у мандингов, хотя и признавалось, так сказать, в принципе, что рабы, рожденные в доме господина, имеют преимущество перед «новенькими». Но в целом все здесь было намного жестче, сословное неравенство между свободным и несвободным сохранялось гораздо строже, а следов рабства патриархального, домашнего оставалось куда меньше

«История искателя» содержит очень любопытный рассказ, из которого хорошо видно, насколько различались взгляды на положение раба в Мали и в Сонгай. Один из фанфа — начальников невольничьих сельскохозяйственных поселений — сумел накопить немалые богатства, так что не только покрыл за счет своих запасов риса от предыдущего урожая взнос за следующий год, но и роздал в виде благочестивой милостыни тысячу сунну зерна (ни много ни мало как около 250 тонн). Аскии Дауду это очень не понравилось: «Он мне прибавил раздражения, — заявил аския своим советникам, — тем, что этот раб, при его положении, бедности и ничтожестве, дает милостыню с посевов, с которых выходит тысяча сунну. А что же буду раздавать милостыней я? И чего он домогается этим, если не прославления своего имени, которым бы выделился среди своей общины?».

Аския отправил доверенного евнуха с ревизией. И виновник происшествия, как и обещал, передал посланному все, что с него причиталось в казну. Дауда — а ведь хронисты всячески восхваляют его благочестие и справедливость — это привело в еще большее раздражение. «Разве я вам не говорил, — обратился он к приближенным, — что этот раб насытился до того, что равняет себя только с нами или нашими детьми?».

Но советники успокоили Дауда. «Все рабы одинаковы, — пренебрежительно заметил один из них при единодушном одобрении прочих, — ни один не возвышается иначе, как возвышением своего господина, а его достояние — достояние господина его. И когда возгордится царь из подобных тебе… тем, что раб, который ему принадлежит, подарилде тото и тото, то им говорят: раб аскии подарит бедным тысячу сунну». А остальные, почувствовав, что Дауд сменил гнев на милость, добавили к этому: «И где твой дар, а где дар раба твоего? Разница между ними та же, что между Плеядами и сырой землей…». Иначе говоря, как бы ни был богат зависимый человек (а таких начальников рабов, как герой этого рассказа, наверняка было немало), он и думать не мог сравняться со свободным сонгаем в социальнополитическом отношении.

Именно царствование аскии-Дауда, сына алХадж Мухаммеда I, стало высшей точкой расцвета Сонгайской державы. И все та же «История искателя» сообщает нам о Дауде, что «он был тем, кто начал получать наследство воинов; он говорил, что они — рабы его. Раньше того так не бывало, и от воина наследовались только его лощадь, щит и дротик — и только, не более». Правда, как бы желая предупредить дальнейшие обвинения, которые могли бы «подпортить» создаваемый им образ праведного государя, хронист тут же сокрушенно свидетельствует: «Что же касается взятия аскиями дочерей их воинов и обращения их в наложниц, то этот несчастный случай предшествовал времени его правления. Все мы принадлежим Аллаху и к нему возвратимся» Но оговорка эта не в состоянии затемнить социальноэ-кономический смысл того, что делал Дауд: его руками правящая верхушка начала наступление на права не только наемников из Хомбори, но и служилого слоя сонгайской знати (лошади были только у нее), стремясь понемногу уравнять его со своими рабами и вольноотпущенниками, слить все эти категории людей — «подданных», отпущенников, зинджей, ремесленников, воинов — в единый в социальном смысле класс зависимого крестьянства.